Грек И.Ф. Этноним «гагауз» и глоттоним «гагаузский язык» (этногенезис гагаузов в XIX – нач. ХХ в. в условиях Бессарабии)

История и культура гагаузов Бессарабии – тема в научном плане все еще недостаточно исследованная, несмотря на то, что ей уделяли внимание в своих работах П. Кеппен, И. Титоров, Н. С. Державин, И. И. Мещерюк, Н. К. Дмитриев, Стр. Димитров, М. В. Маруневич, С. С. Курогло, Л. Покровская, Г. А. Гайдаржи, И. В. Дрон, М. Н. Губогло, И. Ф. Грек, Л. С. Чимпоеш и многие другие. Один из самых дискуссионных аспектов гагаузской проблематики – этногенез гагаузов на этапе зарождения и раннего становления, а также формирования гагаузской общности на Балканах, в частности в Добрудже и прилегающем регионе болгарского побережья Черного моря. Не меньше дискуссий в конце ХХ века ведется относительно того, народностью или нацией являются гагаузы.

В своем сообщении я хочу остановиться лишь на историческом моменте этнонима «гагауз» и глоттонима «гагаузский язык» в условиях полиэтнической Бессарабии XIX – начала ХХ века.

Гагаузские народные сказки


Бессарабия, как территория, известная до 1812 г. и под другим распространенным историко-географическим названием – Буджак, примерно с IV−V веков нашей эры является местом проживания многочисленных тюркских племен. Отсюда они проникали на Балканский полуостров и своим участием существенно влияли на процессы формирования новых государств и на межгосударственные отношения в регионе.

В период пятивекового господства Османской империи на Восточных Балканах православные гагаузы находились в особенно сложной этнополитической, этнокультурной и религиозной ситуации. По отношению к гагаузам турки-сельджуки не проявляли религиозной терпимости, считали их изменниками исламской веры и жестоко преследовали. Главным мотивирующим фактором в эмиграции гагаузов из Добруджи и других географических зон Балкан к северу от Дуная был, на мой взгляд, религиозный.

Сама эмиграция гагаузов происходила одновременно с эмиграцией и других, православных народов Балканского полуострова. Поскольку османские власти делили население империи только по религиозному принципу (мусульмане – правоверные, а православные – неверные), то в переселенческой статистике или в сохранившихся документах, содержащих сведения о переселенцах, не указывались этнические признаки или этнонимом одного этноса называли всех разноплеменных переселенцев. По этой причине выделить гагаузов, как и болгар, сербов, греков, албанцев, из общей переселенческой массы не представляется возможным. Но определенно можно говорить, что переселение гагаузов к северу от Дуная на протяжении XVII – первой половины XVIII вв. носило индивидуальный (один человек из семьи или одна семья из села) характер. Попадая в иную этническую или полиэтническую среду, подобные индивидуумы подвергались ассимиляции. Такова была этническая участь и индивидуальных болгар-переселенцев.

Этап массового переселения гагаузов в Дунайские княжества и Бессарабию начинается с середины XVIII века. При этом, как можно судить из литературных источников, переселение гагаузов в Буджак происходило двояко: а) непосредственно из болгарских земель (северо-восточной Болгарии) и б) вначале они поселялись в Дунайских княжествах и только затем, спустя десятилетия, добровольно переселялись в Пруто-Днестровское междуречье.

Первые сельские поселения с большим или меньшим гагаузским этническим компонентом появились в степном Буджаке в середине XVIII века. Приток гагаузов в крае усилился во второй половине XVIII в. и приобрел массовый характер в первой трети XIX в. Массовая эмиграция гагаузов происходила одновременно с массовой эмиграцией болгар в Бессарабию. Доля гагаузов в общем переселенческом движении с Балкан была меньшей, чем доля болгар, а их устройство в Бессарабии (административно-территориальное, поземельное и шире – социально-правовое) происходило одновременно (1819 г.) и на одних и тех же условиях, распространявшихся на всех «задунайских переселенцев».

Гагаузы основали отдельные моноэтнические поселения, а вместе с болгарами и молдаванами создавали села со смешанным болгаро-гагаузским или болгаро-гагаузско-молдавским населением. В контексте обозначенной в названии сообщения темы нас интересуют идентификационные процессы в поселениях с населением чисто гагаузским, гагаузско-болгарским в равных пропорциональных долях (Кубей, Кирсово) и гагаузско-болгарским с преобладанием гагаузского компонента.

В исторических документах зафиксировано, а в исследовательской литературе общепризнано, что начиная с переселения и устройства в Буджаке вплоть до второй половины XIX в. гагаузов не выделяли из общей массы болгар-переселенцев Бессарабии. Кроме того, известны факты, когда гагаузы края сами называли себя «болгарами» и «истинными болгарами», подчеркивая тем самым, что славяне-болгары – «не истинные». На вопрос, почему это имело место, ученым еще предстоит ответить – научно и объективно. В рамках постановки проблемы, как мне представляется, можно предостеречь от попыток поиска однолинейных ответов. На самопричисление гагаузов-переселенцев (имеются в виду их первые поколения) или их части к болгарскому этносу могли повлиять многочисленные объективные реалии и субъективные причины. Например: соотнесение себя с болгарами-тюрками; более позднее этническое вкрапление болгар-славян в гагаузский этнос (они продолжали считать себя болгарами); стремление гагаузов в болгарских землях в период их османского завоевания путем причисления себя к болгарам этнически спрятаться и сохранить свою православную веру и свое особое, отличающееся от турок-сельджуков, происхождение; признание факта прибытия в Буджак из Болгарии (раз из Болгарии – значит, болгарин); религиозная и этнографическая идентичность с болгарами-славянами; непрерывное многовековое смешение и кровное родство религиозно и этнографически идентичных разноязычных этнических общностей. Следует к тому же подчеркнуть, что болгары-переселенцы в массе своей были билингвами: знали родной и турецкий язык. В то время как гагаузы в массе своей были одноязычными. Языком межнационального общения между болгарами и гагаузами-переселенцами на протяжении первой половины XIX в. был турецкий язык, хотя это не означает, что часть гагаузов Буджака не знала болгарского языка, особенно в селах со смешанным болгаро-гагаузским населением.

Постепенно языковая ситуация менялась. Болгары забывали турецкий язык, в том числе и в связи с социальной невостребованностью. Гагаузы же в моноэтни-ческих поселениях, если и знали болгарский язык в момент переселения и устройства в Бессарабии, то тоже постепенно его забывали по той же причине. С 40-х гг. XIX в. турецкий язык как средство межнационального общения между болгарами и гагаузами стал вытесняться русским языком. Такова была, на мой взгляд, объективная социолингвистическая ситуация и тенденция развития в болгарских и гагаузских поселениях Буджака в XIX в., особенно в первой его половине.
Из сказанного следует: нет ничего удивительного в том, что первые поколения переселенцев-гагаузов этнически не выделялись из общей массы болгар-переселенцев. А официальную Россию такое положение вещей устраивало, так как перед ней стояла задача научить и болгар, и гагаузов общаться между собой на русском языке, а потом и ассимилировать их.
Вместе с тем, совершенно очевидно, что наряду с самоназванием «болгары» среди болгарских гагаузов бытовало и другое самоназвание – «гагаузы». Впервые идентификация части задунайских переселенцев с использованием этнонима «гагауз» была сделана в 1837 г. надворным советником И. Толстым (чиновник Министерства внутренних дел России) в «Статистическом обозрении колоний Бессарабской области»: «Болгары… разделяются: на болгар черных, вышедших из Македонии, на гагауз, живших около Константинополя и смешавшихся частью с янычарами во время жительства своего в Турции, на арнаут, вышедших из Албании.., и на румелийских переселенцев». Этноним «болгары» здесь не имеет моноэтнического содержания, поскольку «арнауты» (албанцы Каракурты) причислены к болгарам, а «румелийские переселенцы» рассмотрены в одном ряду с «черными болгарами». То есть этнические признаки слиты воедино и перемешаны с внешними («черные») и географическими «из Македонии», «из Румелии») признаками. И. Толстой употребляет этноним «болгары» как обобщающее понятие для «болгарского водворения» в целом и пояснения того, что он имел ввиду, говоря «о переселении болгар из-за Дуная». Среди них он не называет этнических молдаван, хотя они составляли 15 % населения колоний (они перечислены) «болгарского водворения». Следовательно, можно утверждать, что И. Толстой употребляет слово «болгары» как равнозначное «болгарскому водворению». И поскольку этноним «арнауты» приравнен им к этнониму «албанцы», то он никак не может быть отнесен к этнониму «болгары» (или «болгары-арнауты»). Следовательно, и этноним «гагаузы» (тем более – с указанной им характеристикой) не является частью более общего этнонима «болгары» (или «болгаро-гагаузы»). В данном случае мы анализируем, что написал И. Толстой и какие выводы можно сделать из написанного им текста, не вкладывая никакого иного смысла в анализ.
Совершенно очевидно и другое. И. Толстой, человек далекий от этнографической науки, слово «гагаузы» услышал здесь, в Буджаке, среди населения «бессарабского болгарского водворения». И записал его. Для нас это очень важно, так как И. Толстой контактировал с первым поколением выходцев из-за Дуная. Это свидетельствует о том, что услышанный им этноним «гагаузы» появился не в Буджаке, а принесен из северо-восточной или юго-восточной Болгарии, то есть из болгарского черноморского региона (указание на Константинополь, на наш взгляд, ошибочно. Скорее всего, речь может идти о регионе Адрианополя).

Таким образом, можно констатировать: в момент переселения и в первые десятилетия проживания в Бессарабии при самоидентификации или идентификации одной и той же части населения Бессарабского болгарского водворения, говорившей не на болгарском языке, использовались два этнонима: «болгары» и «гагаузы». При этом важно подчеркнуть (если взглянуть на исторический процесс в ретроспекции): употребление первого этнонима шло по затухающей, а второго – по нарастающей линии. Не случайно П. Кеппен, крупный авторитет среди этнологов, в начале 50-х гг. ХІХ в. фиксирует количественные характеристики гагаузского населения в Буджаке и выделяет его из общей массы бессарабских болгар, хотя и не решается полностью обособить от болгарского этноса на основе лишь языкового фактора. Это сделал другой известный ученый-славист, В. Григорович, спус-тя почти два десятилетия.

Причины пассионарности бессарабских гагаузов все еще специально не исследованы. Если же говорить о том аспекте их этномобилизации, который обусловил выделение гагаузов из бессарабско-болгарской этнической общности, и их самоидентификацию на основе этнонима «гагаузы» (начало ХХ века), то можно указать на целый ряд объективных и субъективных факторов, обеспечивших развитие процесса именно в этом направлении. Среди них: возраставшая языковая разобщенность между болгарами и гагаузами, о которой говорилось выше; территориальная дезинтеграция (вначале Парижский мир 1856 г. разделил Бессарабское болгарское водворение между двумя государствами – большая часть гагаузов осталась в пределах русской Бессарабии, а потом аграрные реформы 70-х годов уничтожили административно-территориальную автономию бессарабских болгар и гагаузов). Наметившееся еще в XIX в. отставание гагаузов от болгар в школьном деле, по причине более трудного обучения на русском языке, приводило к тому, что на социальной лестнице общества болгары размещались на ступеньку выше, и это не могло не сказываться на самочувствии гагаузов и не влиять на их взаимоотношения с болгарами. Большая православная религиозность гагаузов Буджака обусловила подготовку кадров священников-просветителей из числа бессарабских гагаузов (наиболее яркий их представитель – протоиерей Михаил Чакир), которые еще в начале ХХ столетия поставили перед собой и сородичами задачу обучения в школе и ведения церковной службы в местах компактного проживания гагаузов на родном языке. Усиливавшаяся внутренняя замкнутость гагаузов, находящихся в славяно-романоязычном окружении, а также худшее, чем у болгар и молдаван, социально-экономическое положение в гагаузской среде, отличной от ирредентизма бессарабских болгар, также имели тогда место. Этническая мобилизация бессарабских болгар второй половины XIX – начала ХХ вв. протекала менее интенсивно, чем у бессарабских гагаузов, по причине того, что наиболее активная, подготовленная и просвещенная часть бессарабской болгарской интеллигенции самореализовалась в пределах болгарского государства на Балканах. Гагаузская интеллигенция, в большинстве своем не владевшая болгарским языком даже на бытовом уровне, была лишена такой перспективы (Г. Занетов – редкое исключение), и потому все свои усилия направляла на мобилизацию гагаузского этноса в Бессарабии.


Рассмотрим теперь исторический аспект названия (обозначения) языка гагаузов.

В многочисленных архивных документах, относящихся к первым годам и первым десятилетиям проживания гагаузов в Бессарабии, указывается, что они – «болгары, говорящие на турецком языке». Позднее, со второй половины XIX в., когда этноним «болгары», при обозначении гагаузов, постепенно начал уступать место этнониму «гагаузы». Однако глоттоним «турецкий язык», которым обозначался разговорный язык гагаузов, не вызывал возражений ни у самих его носителей, ни у окружающих этносов. П. Кеппен и В. Григорович не ставили под сомнение использование глоттонима «турецкий язык» применительно к устному языку гагаузов. Перепись населения 1897 г. зафиксировала численность бессарабских гагаузов в графе населения края, говорящего на «турецком языке». Приводя вновь эти общеизвестные факты, попытаемся их объяснить. Прежде всего, они свидетельствуют о том, что в XVIII – первой трети XIX в., когда происходила массовая эмиграция гагаузов в Дунайские княжества и Бессарабию, на прежнем месте их проживания в Добрудже и на болгарском черноморском побережье, глоттонима «гагаузский язык» еще не существовало. Причины, на мой взгляд, две: 1) в условиях Османской империи другого тюркского глоттонима, кроме «турецкий язык», быть не могло и 2) гагаузы были бесписьменным народом. Близость турецкого и гагаузского языков делала бессмысленными поиски там собственной графики и грамматики, а богослужение в православных храмах велось на греческом и церковнославянском языках.

http://k-a-r-t-i-n-a.ru/category/kustodiev-boris/

Гагаузы-переселенцы в Дунайских княжествах и в Бессарабии из-за сплошной безграмотности также не ощущали потребности в собственной грамматике и письменности. А обучение подрастающего поколения гагаузов проводилось здесь на волошском, молдавском и русском языках. Священник Захарий Чакир вел обучение в Чадыр-Лунге, в открытой им здесь частной школе, на молдавском языке, которым он овладел во время проживания его семьи за Прутом.

В церковно-приходских школах, повсеместно открытых в 40-е гг. XIX в. в болгарских и гагаузских селах Бессарабии, обучение проводилось на русском языке. Именно тогда остро встала проблема успеваемости детей бессарабских гагаузов. Чтобы решать ее, требовалось, чтобы учителя знали и местный язык, которым учитель мог воспользоваться, доходчиво объясняя материал, непонятый учениками на русском языке. Рост этнического самосознания гагаузов и потребности просвещения подготавливали почву для появления собственного глоттонима.

Практическое утверждение глоттонима «гагаузский язык» связано с двумя противоположными по своей сути общественно-политическими явлениями российской, в том числе и бессарабской, действительности конца XIX – начала ХХ вв.

Революционное движение 1905–1907 гг. в Бессарабии выдвинуло требование относительно обучения в школе на родном языке. Этот вопрос поднимался и бессарабскими гагаузами. Однако в практическую плоскость он был перенесен лишь спустя десятилетие – в 1917–1918 гг.

Более значимым и реально осуществимым оказалось другое направление общественной мысли среди гагаузов – культурно-религиозное. К указанному времени (конец XIX – начало ХХ века) в духовных учебных заведениях Бессарабии бы-ла подготовлена и уже проявила себя на церковной ниве целая плеяда священнослужителей и законоучителей из числа бессарабских гагаузов. Наиболее талантливым и известным среди них в Кишиневской епархии был протоиерей Михаил Чакир – потомок известного рода Чакир в Бессарабии. Именно он – и как деятель православной церкви, и как специалист-филолог – возглавил движение за проведение в церквах в гагаузских селах Буджака богослужения на «гагаузском языке» и издание церковных книг на «гагаузском языке». Основанием для ходатайства гагаузов-священников послужило справедливое их утверждение о том, что гагаузы, не знающие, кроме родного, других языков, не понимают церковную службу, ведущуюся на церковно-славянском или молдавском языках. Вследствие этого, – убежденно заявляли они, – в гагаузских селах и среди гагаузов с 90-х гг. XIX в. растет религиозное сектантство.

Церковная служба и религиозные книги на «гагаузском языке» должны были стать барьером на пути сектантства среди православных гагаузов и содействовать их религиозно-нравственному воспитанию в духе ортодоксальной восточной церкви. Священный Синод российской православной Церкви поддержал просьбу бессарабских священников-гагаузов. Роль в этом М. Чакира бесспорна. Думается, он, как потомок рода Чакир, много натерпевшегося от турок, не мог предложить использовать этноним «турецкий язык» для религиозно-нравственной миссии православной церкви в гагаузских селах Бессарабии, входивших тогда в состав Российской империи.
Таким образом, объективные этносоциолингвистические процессы среди бессарабских гагаузов в XIX – начале ХХ в. обусловили вытеснение в их среде второго этнонима «болгары», закрепление – и признание иноэтническим окружением в Бессарабии – первого этнонима «гагаузы», а также появление здесь глот-онима «гагаузский язык».

Среди гагаузов Болгарии этносоциолингвистические процессы, на мой взгляд, существенно отличались от тех, которые имели место среди бессарабских гагаузов. Они тоже носили объективный характер, но не могли привести к тем этноидентифицирующим результатам (в том числе и к глоттониму «гагаузский язык»), к которым пришли бессарабские гагаузы. Однако это отдельная тема для профессионального разговора между специалистами – историками, этнографами, филологами, фольклористами, антропологами.